Изобретение “Тринадцати”, или как русская эмиграция в Болгарии дописала Блока в 1921 г. Галина Петкова

Изобретение “Тринадцати”,

или как русская эмиграция в Болгарии дописала Блока в 1921 г. [1]

 

Галина Петкова (Факультет славянских филологий, Софийский университет)

„Болгарская русистика”, 2008, № 1-2, стр. 138-143

 

Текстът разглежда “дописването” на Блоковската поема “Дванайсетте” от руската емиграция в България през 1921. Проблематизира се “бракониерската” (Michel de Certeau) стратегия за правене на литература, реализирана от неизвестните автори, които задействат специфично присвояване на културна памет и измайсторяват вътре в емигрантската културна икономия метаморфози на нейните ценности и правила. Публикуват се поемите Тринайсетте на С. Сарматов и Тринайстите на М. Саевски.

 

 

The text investigates the “supplement” of Blok’s poem “The Twelve” by Russian emigration in Bulgaria in 1921. “Poacher’s” (Michel de Certeau) strategy for making literature, realized by “unknown” authors, who actuate seizing of cultural memory and contrive within emigrant cultural economy metamorphoses of its values and rules, has been scrutinized. The poems “The Thirteen” of S. Sarmatov and “The Thirteenth” of M. Saevsky could be read after the text.

 

[1] Вариант доклада, представленного на литературных чтениях, посвященных 80-летию проф. Георгия Германова и проводившихся в Софийском университете 29 мая 2006 г. За помощь при подготовке настоящей публикации текстов поэм С. Сарматова и М. Саевского благодарю мою коллегу д-ра Ирину Белякову (Москва).

 

Настоящее размышление является частью исследования, посвященного “второстепенным” авторам русской литературной эмиграции первой волны в Болгарии. Интерес к ним был вызван работой над составлением хроники литературной и культурной жизни русской эмиграции в Болгарии в 1919-1940 годах (Петкова 2003: 369-451), а интуиции французского иезуита Мишеля де Серто (дьо Серто 2002) заставили меня усомниться в критических обобщениях о более чем “скромном месте” эмигрантской литературы в Болгарии в рамках общеэмигрантской. Часто среди причин “немощной” литературной активности русской эмиграции у нас указывается “провинциальный” статус самой принимающей страны. Согласие, однако, с маргинализацией болгарской страницы русского эмигрантского бытия все больше замыкает нас в непреодолимые оппозиции: (эмигрантский центр – периферия, эмигрантская столица – провинция и т.д.), игнорируя множественность, мобильность и креативность различных эмигрантских литературных практик и не позволяя увидеть интерпретативный горизонт, выходящий за пределы иерархий, которыми довольствуется эмигрантолгия. 

Эти логики подтолкнули меня обратиться к второстепенным/молодым/малоизвестным авторам русской эмиграции в Болгарии и их литературным проектам, среди которых я выделила активный диалог с поэмой Блока Двенадцать в 1921 г. Тут же хочу отметить, что ее “дописывание” не является эмигрантским открытием, оно начинается сразу после ее публикации в Советской России в 1918 г. Упомяну только “стихотворение в прозе” Мертвые ориенталиста Сергея Ольденбурга, с которым Блок дружил во время их совместной работы в издательстве Всемирная литература.

Этюд Ольденбурга помещает блоковский сюжет в его “высокое” христианское русло, автор размышляет или, точнее, артикулирует революцию в дискурсе евангельского рассказа о преданном Сыне Человеческом.

В 1921 г. в Российско-болгарском книгоиздательстве в Софии отдельной книжкой вышли Двенадцать Блока. Для автора предисловия – Петра Сувчинского – произведение Блока вполне вписывается в повышенную эмигрантскую рефлексию о русской революции и путях России. Он считает, что Блок “понял, пожалел и простил” революцию (Сувчинский 1921: 12) и этим отправил этическое послание своим современникам, чтобы они тоже “приняли” ее. Поэма однако оценивается как “недолговечная”, а ее автор критикуется за неоправданное присутствие финального образа, вызвавшего знакомый историкам литературы дебат: “А. Блок взял образ Христа, мог бы взять и другой” (Сувчинский 1921: 8). Если убрать патетику, то вывод Сувчинского однозначен: финальный образ неудачен, ибо неадекватен революционной теме.

В русской эмигрантской периодике 1921 г., издававшейся в Болгарии, последовало несколько “ответных” текстов, написанных молодыми эмигрантскими авторами, которые “возражали” Блоку в разных ракурсах. Эти поэмы, до сих пор не переиздавашиеся, носят “типовое” заглавие “Тринадцать”, используют характерный образ вьюги, открыто цитируют или пародируют произведение Блока, а в некоторых местах однозначно интерпретируют многослойность и амбивалентность Двенадцати.

В июле 1921 г. в русском эмигрантском журнале Зарницы, печатавшемся в это время в Софии, вышла поэма Тринадцать Сергея Сарматова. Ее автор остался для меня загадкой, мне не удалось разыскать о нем никакой информации.

Произведение Сарматова, не упоминая Блока, прозрачно отсылает к Двенадцати, которые открыто цитируются и полемически интерпретируются. Поэма написана от имени “мы” – двенадцати коммунистов, “хранителей” революции, чей патруль в городе вызывает массовое насилие и убийства. Происходящая кровавая вакханалия, однако, не демонизирована, она результат бытовых недоразумений и олигофрении героев, а “подвиг” патрулирующих весьма далек от метафизического кощунства в Двенадцати. Наивный и инклюзивный повествовательный голос становится инвективным и всезнающим в последней главке, где двенадцать палачей раскрыты в их настоящей сущности: ими предводительствует Иуда, с которым их становится “тринадцать”. Акцент ставится снова на дискутированный финальный образ: вместо блоковского Иисуса в конце произведения появляется Иуда из Кариота. В автоэпиграфе к Тринадцати Сарматов назидательным тоном упрекает того, кто оставил “Христа в белом венчике из роз” идти впереди бандитов.

Претекст Блока лишен амбивалентности, сдвинут в сторону однозначной дискредитации революции и редуцирован до политической сатиры. “Смердяковский язык” Двенадцати, о котором говорит о. П. Флоренский (Флоренский 1990: 95), подчиняется пародии, многоголосие Блока выхолащивается.

Смерть Блокa 7 августа 1921 г. отозвалась эхом не только в Советской России, но и среди эмиграции, многие русские эмигрантские издания в Болгарии напечатали некрологи о поэте. На собрании Общества объединения славянской молодежи 20 ноября того же года молодой поэт и будущий редактор литературно-художественного журнала Изгнанник Модест Саевский читает доклад об А. Блоке и свою поэму-“ответ” Тринадцатые (Петкова 2003: 390). Вполне возможно, что текст Сарматова был знаком Саевскому, отсюда, вероятно, “подчеркивающее разницу” числительное порядковое во мн. ч. в заглавии – Тринадцатые, как и “сдвиг” темы – от революции и гражданской войны к постреволюционной России. “Ответ” опубликован в антологии Песни изгнанья, которая вышла из печати в Софии в 1921 г. 

Произведение Саевского составлено из 3 фрагментов. Подзаголовок “На Двенадцать – Ал. Блока” прямо называет претекст. Первый и второй фрагмент рисуют зимнюю вьюгу, которая распространяется по всей земле. Ей в пандан выступают не двенадцать революционеров-разбойников-апостолов, а простой старик в “шинелишке”, который несет на плече суму с хлебными корками, собранными для голодающих внучат. Он утопает в сугробах и замерзает. Так образ “вьюги”, ставший метафорой революционного времени в России, на этот раз говорит о страшном голоде в стране.

В третьем фрагменте обрисован одинокий дом в поле, в котором четверо “сирых ребят” ждут в голоде и холоде возвращения дедушки и молятся, а вьюга злится, и воет, и наметает сугробы. Последние строфы поэмы повторяют начальные, в которых описана “вьюга-ведьма”, унаследовавшая от Двенадцати инфернальные коннотации. 

Текст Саевского тоже основательно очищен от блоковской многослойности. Между знакомой природной образностью и возможными философскими интерпретациями открывается зазор, не только в силу различной тематической референции двух произведений (революция 1917-го и голод 1921-го), но также и в силу прямого называния у Саевского голодающей деревенской России. Впрочем, голод 1921 г., вызвавший настоящую гуманитарную катастрофу, интерпретируется эмиграцией как продолжение социального мятежа, катаклизм,”рожденный революцией”. 

Очевидно текст Саевского произвел на болгарскую аудиторию соответствующее впечатление, поскольку в 1922 г. болгарское издательство Златолира публикует поэму Тринадцатые отдельной книжкой. Издание это двуязычное, русский текст сопровождается переводом на болгарском языке, как и двумя вступлениями – на болгарском и на русском. Они являются делом поэта и переводчика Крума Димитрова. Акцент в болгарском предисловии ставится на тему – в поэме как “в зеркале отражается сегодняшняя деревенская Россия и бесконечный ужас, охвативший русский народ” (Димитров 1922б: 18). 

В предисловии на русском языке, предназначенном для русскоязычного читателя, подчеркивается именно возражение Блоку. По Круму Димитрову, поэма Саевского предлагает вместо городского пейзажа у Блока картины “ужаса, в котором (...) тонет русская деревня” (Димитров 1922а: 7). Именно здесь проявляются последствия революции, сказавшиеся на русском крестьянине – “богоносце” и “богоискателе”. Автор предлагает и свое толкование заглавия, толкование, которое, мне думается, вполне может быть автоинтерпретацией самого Саевского, “услышанной” и “воспринятой” переводчиком, поскольку текст поэмы очевидно “ускользает” от нее. Итак, Крум Димитров заключает, что не “двенадцать” хулиганов, совершающих свои преступления во имя революции, а “″Тринадцатые″, Богородица и Исус (орфография К. Димитрова – Г. П.) Христос поведут Россию ко спасению ...” (Димитров 1922а: 7). В предложенной опции коммунизм и христианство являются антиподами, а преобразование и возрождение мира возможно не через разложение “до крайних пределов всех человеческих ценностей” (Димитров 1922а: 8), а через Слово Божие, “когда будут посажены и взойдут в сердцах человеческих истины Евангелия” (Димитров 1922а: 8). Димитров приветствует поэму как “вершину, до которой достигло отчаяние русской души, вершину, с которой видна та даль, где спасение и возрождение” (Димитров 1922а: 8).

Поэма Саевского ищет “внешние” и “видимие” сигналы, чтобы маркировать свою связь с произведением Блока. Они легко обнаруживаются как на уровне паратекста, так и на уровне ставшей в начале 20-х годов ХХ века литературной традицией образности Двенадцати. Лишенную “философии надежды” – то ли из-за нежеланной, то ли из-за невозможной для Саевского карнавальной амбивалентности блоковского текста – поэму можно воспринять и как искренний рассказ о тотальном господстве зла, и как подражание, которое апроприирует “власть” оригинала, чтобы вменить его своему автору. 

Сарматов и Саевский реализуют модель культурной институционализации, “браконьерствуя”, как сказал бы де Серто, в поэзии Блока. Можно ли тогда говорить о “самостоятельном творчестве”, или легче всего квалифицировать эти дописывания как пародии или подражания? И стоит ли тогда заниматься ими – ради одной только их каталогизации в филологический гербарий ХХ века? 

Я отдаю себе отчет в манипулятивности этих вопросов, но куда легче заключить, что подобные произведения являются хрестоматийным примером “второсортной” литературы, рожденной в непретенциозной эмигрантской культурной среде. 

Русская эмигрантская литература в начале 20-х годов ХХ века, создаваемая и распространяемая художественной элитой, канонизирует высокое прочтение собственной участи, идентифицированной как изгнанничество. В конкретной эмигрантской ситуации в Болгарии молодому или неизвестному автору “разрешалось” публично говорить о собственных эмоциях и выборах, если декларируется причастность к культурной “норме”. Могут ли тогда эти авторы ускользнуть от канона, или они обречены на экзистенциальные и поэтические клише? Удается ли эмигрантологии открыть интерпретативный горизонт, остающийся за пределом толкования случайного или злободневного творчества и понимания писателя средней интеллигентности?

Я упомянула в начале, что размышления Мишеля де Серто заставили меня посмотреть по-иному на жизнь русской эмиграции первой волны в Болгарии. Русская эмигрантская литература у нас предлагает и успешно реализует стратегию “делания литературы”, которая обнаруживает креативность неизвестных авторов. Последние за счет присвоения или переприсвоения культурной памяти мастерят внутри эмигрантской культурной экономии “метаморфозы” ее ценностей и правил. Эти “авторы” не “открыватели”, их искусство – “потреблять” то, что ему навязано, их произведения отмечены литературностью и вторичностью, как выразилось бы иерархизирующее литературоведение. Эти “авторы” “браконьерствуют” в высокой литературе, не для того чтобы с ней идентифицироваться, а чтобы на ней выжить и за ее счет стать известными в ситуации кризиса. Это не значит считаться с “надзирающими” правилами и подчиняться литературной дисциплине. Это значит “изобретать” эмигрантскую культурную и литературную жизнь. 

 

Цитированная литература:

Бонгард-Левин, Григорий. Двенадцать А. Блока и Мертвые С. Ф. Ольденбурга. К 120-летию со дня рождения Александра Блока. Русская мысль (Париж), № 4339 за 02.11.2000 г., 10-11.

Димитров, Крум. [Предисловие на русском языке] В: Модест Саевский. Тринадцатые. Поэма. София, 1922 (а), 4-8.

Димитров, Крум. Тринадесети [Предисловие на болгарском языке]. В: Модест Саевский. Тринадцатые. Поэма. София, 1922 (б), 17-18.

Дьо Серто, Мишел. Изобретяване на всекидневието. София, 2002

Петкова, Галина. Хроника литературной жизни русского зарубежья. Болгария (1919-1940). Литературоведческий журнал (Москва), 2003, № 17, 369-451.

Саевский, Модест. Тринадцатые. В: Песни изгнанья. Книга первая, Софии, 1921, 30-32.

Саевский, Модест. Тринадцатые. Поэма. София, 1922.

Сарматов, Сергей. Тринадцать. Зарницы (София), 1921, № 17, 20-22. 

Сувчинский, Петр. [Предисловие] В: А. Блок. Двенадцать. София, 1921, 3-12.

Флоренский, Павел. О Блоке. Литературная учеба (Москва), 1990. Книга шестая. Ноябрь-декабрь, 93-100.





Модест Саевский

 

ТРИНАДЦАТЫЕ [1]

НА "ДВЕНАДЦАТЬ" – АЛ. БЛОКА

 

„Болгарская русистика”, 2008, № 1-2, стр 135-137

[1]

Печатается по: Песни изгнанья. Книга первая. София, 1921, 30-32.

Текст воспроизводится по нормам современной русской орфографии. Сохраняется авторское оформление строф, как и пунктуация самого Саевского, изобилующая тире и многоточиями.

 

l

Ишь – как злится ведьма-вьюга, 

Зги, просвета не видать – 

Точно не на чем досуга 

Непутёвой скоротать!

 

Злится, воет, вьёт пургу – 

Закружилась как в снегу:

 

Так и хлещет пылью снежной,

Степь подъемлет на дыбы,

С треском гнет в злобе мятежной 

Подорожные столбы;

 

Свищет, вьется, завывая,

Жжется, нижет, как иглой,

К небу рвет, столбы вздымая,

И гуляет черной мглой.

 

Не уняться ей – безбожной – 

Разгулялась – разошлась.

– Берегись, бедняк дорожный,

Коль в степи ты в этот час!

 

2

Злится, воет, вьёт пургу...

– Кто маячит там – в снегу? –

 

Кто истыкал так сугробы

Неуклюжим сапогом,

Кто, не зная вьюжной злобы,

В степь ушел, оставив дом? –

 

Мужиченко... Шинелишка

Прикрывает старика,

Корки хлебные в сумишке

Жмёт застывшая рука.

 

– Голод нынче, лютый голод,

Мрёт Рассея, как в чуму...

Ух – вьюжища, эка – холод, 

– Дотащить бы мне суму! ...

…………………………….

– Эй, старик! ... Куда поплелся, – 

Иль в пурге бессилен глаз? 

– Вишь – как дьявол разошелся,

Берегись — не ровен час! ...

Воет вьюга: – У!... У!... У!...

Дотащить бы мне суму!..

...............................................

 

– Что! – Измаялся, сердечный,

Отдохнуть прилег в сугроб? ...

…………………………………

 

Ветер вьюжный, ветер встречный

Уж метет холодный гроб:

 

Ишь – кружить с какою силой,

Понамел какой погост,

Где под свежею могилой

Коченел несчастный гость! ...

 

Вьюга злится, вьюга плачет 

В телефонных проводах,

По сугробам зыбким скачет,

Серебристый носит прах...

 

3

Вон, вдали, где вихрь кружится

У дорожного столба,

В поле вьюжное глядится

Одинокая изба.

 

Свет лучины. На постели

Сирых четверо ребят:

Печь не топлена, не ели

Сколько дней уже подряд.

 

Жмутся бедные в ознобе,

Деда ждут все из села:

Правды жуткой о сугробе

Вьюга им не принесла.

 

Беспокойными очами

Что ни миг – глядят в окно:

– Сила Крестная, будь с нами – 

Глаз коли – в степи темно! ...

 

– Эка вьюга, жуть какая! ...

Страшно! ... Скоро ль дед придет? ...

Мать-Заступница Святая,

Оглянися на сирот! ...

 

Свет погас. Гуляет вьюга;

Вся в дыму седой пурги –

Стонет сирая лачуга:

– Иисусе, помоги! ...

.....................................

 

Ишь – как злится, воет вьюга – 

Не видать кругом ни зги!

 

Вьюга злится, вьюга плачет

В телефонных проводах,

По сугробам зыбким скачет,

Серебристый носит прах.

София, 1921

 

 

Сергей Сарматов

 

ТРИНАДЦАТЬ [1]

„Болгарская русистика”, 2008, № 1-2, стр. 129-134

 

[1]

Печатается по: Зарницы (София), № 17 от 31 июля 1921, 20-22. 

Текст воспроизводится по нормам современной русской орфографии. Исправленные опечатки, которые являются широко распространенными в русской эмигрантской периодике, издававшейся в Болгарии в 1920-1930-ые гг., не оговариваются. Сохраняется авторское употребление просторечий и жаргонизмов. Что касается пунктуации, то сохранены некоторые пристрастия Сарматова, в частности, обилие тире и кавычек. 

 

Не из тех я жалких гнусов,

Что пускают не спроста – 

Перед бандою зулусов

В белом венчике Христа.

С. Сарматов

 

Воет ветер в дикой злобе,

Стонет, плачет и визжит;

Возле паперти в сугробе

Труп неубранный лежит.

Разгулялась непогода, –

Черти правят карнавал,

Белгвардейская порода

Шлет на нас десятый вал.

Враг не дремлет:

Чутко внемлет.

Не зевай и ты, патруль,

Охраняй заветный руль!

Нас двенадцать коммунистов,

Вид наш грозен и неистов,

В непогоду мы идем

Революцию блюдем.

Подвело хоть животишки,

В дырах старые пальтишки,

Но у каждого ружье,

Так, что с нами не таё.

Мы на всех наводим страх.

Стой! Пали! Тарах-тах-тах!

 

Старый мир мы весь разроем,

Свергнем мерзостный кумир

И взамен его построим

Мы чудесный новый мир.

Рыли, рыли и разрыли,

Массу нового открыли,

Яму вырыли большую –

Одесную и ошую.

В этой яме мы сидим

И на всех с тоской глядим.

В этой яме мы забудем

Про несчастные гроши,

Ананасы кушать будем,

А пока едят нас вши.

– Ну зачем опять о вшах? 

Стой! Пали! Тарах-тах-тах! 

 

Всех буржуев мы присудим 

К смерти! К черту буржуи (и с ударением)!

Сами пить теперь мы будем

Искрометное Аи (и с ударением)!

– Здравствуй, милая Федосья,

Что ты взбила так волосья?

И зачем одела новый 

Ты жакет каракулевый?

Ты ж ведь, девка, как ни глядь

Хочешь с нами погулять?

– ″Нет. Я с вами незнакома, 

Чтобы с вами баловать, –

Я невеста политкома

И хочу на вас плевать″.

Мы не будем разбираться 

Темной ночью в разных фрях.

Не желаешь отдаваться?

Так умри! Тарах-тах-тах!

 

Нет нигде уж больше сада:

Bсе срубили на дрова,

Поливать дерев не надо 

И не сохнет голова. 

Чтоб буржуи не играли,

Веселиться не могли,

Мы буржуйные рояли

Поломали и сожгли...

Стой! Старуха генеральша

У помойки что-то жрет.

Ты ей штык всади подальше 

Да не в груди, а в живот...

И не охнула старуха – 

Испустила дух, как муха.

– Ай да Васька! Вот герой!

Ах ты, дуй тебя горой!

За cиe получишь ты 

Орден красной суеты.

А покамест всем на страх,

Знай пали! Тарах-тах-тах!

 

Всех собачек мы поели

Добралися до котов, 

Что же делать, в самом деле, 

Коль в России много ртов? 

Тра-та-та! Тра-та-та! 

Ели нынче мы кота, 

Очень веселилися.

Чуть не подавилися...

Кто идет? Тарах-тах-тах!...

Ай! Убили комиссара. 

Эка важность! наплевать.

Значит, будет новых пара

И не стоит унывать.

Комиссара мы не трусим,

Мы и их потом потрусим,

А покамест, марш вперед!

Вставай, подымайся рабочий народ!

 

А, Гундосая, здорово! 

Ишь разъелась, как корова, 

Видно, здорово живешь, 

Каждый день и ешь, и пьешь?

– ″Уж постилась я, постилась,

Год не ела живности, 

И за фунт муки решилась 

Я своей наивности.

А теперь живу я знатно, 

И вольготно, и приятно,

И торгую и вобче...

Что вам надобно еще?″

″Чем торгуешь?″ – ″Разным вздором.″

″Гдe ночуешь? ″ – „Под забором.″

″С кeм гуляешь?″ – ″С Федькой лысым″.

″Чем болеешь?″ – ″...″

″Неужели, экий страх!

Ну, молись″! Тарах-тах-тах!

 

Нынче наши коммунисты

Все, как есть, кокаинисты, –

Это скользкая стезя –

Без наркоза нам нельзя. 

Только всунешь в нос его

Вмиг забудешь горе, 

Вмиг не страшно ничего –

По колено море...

Эй! Послушай ты, прохожий.

С перепуганною рожей,

Что крадешься стороной?

Кто ты будешь? – ″Я портной.″

″Кокаин с тобою есть? ″

– ″Что вы! Что вы! Ваша честь!

Что вы! Господин товарищ!

Я бродил среди пожарищ – 

Головешечек и-и-искал...″ 

″Ну, довольно! ... Заикал!

Если ты сумел посметь 

Кокаина не иметь –

Стань-ка, брат, на сих местах,

Да не хнычь!″ Тарах-тах-тах! 

 

Нам не надобно гимназий:

Ни к чему ниверситет,

Ведь, окромя безобразий,

Ничего в них, братцы, нет! 

Нам не надо докторей, 

Что чуму разводят,

Перережем их скорей –

Пусть нас не изводят!

Mы свои применим меры,

Изведемся сами мы 

И без докторской холеры,

И без докторской чумы! 

Ни к лицу нам это барство!

Ну, а супротив холер

Есть у нас свое лекарство –

Бонба или ливорвер.

Проституток зараженных,

Мы собрали восемьсот

И, конвоем окруженных, 

Подвели под пулемет. 

Сколько смеху, братцы, было,

Как орава эта выла –

Восемь сотен потаскух, –

Испуская разом дух.

Прочь, жандармы! Прочь, нагайка. –

Надоело нам страдать –

Наступила благодать:

В каждом доме чрезвычайка.

 

В Бога больше мы не верим,

Поумнели ноне мы, 

Храмы Божьи мы похерим, 

Перестроим в кинемы...

Церковь! Ну-ка стойте, братцы,

Наведем на Бога страх, 

Чтоб не вздумал задаваться.

Стой! Пали! Тарах-тах-тах!

 

Полетели сверху стекла,

Берегись, коварный враг,

А над церковью – поблеклый 

Трепыхался красный флаг.

Ни черта вокруг не видно,

Разгулялася пурга – 

И до чертиков обидно, 

Что не видим мы врага!

Нет, как будто бы маячит

Кто-то слева, невзначай, 

Что же это, братцы, значит?

″Кто там? Кто там? Отвечай!

Стой! Не выпалил покуда,

Не пришел пока я в раж!

Кто там?″ – ″Это я – Иуда″ –...

 – А, Иуда ... Это наш!

 

Так идут неверным шагом,

По буграм и по оврагам

Средь безмолвия ночей –

Те двенадцать палачей,

И незримо их ведет

Иуда из Кариот.

 

Подготовка текстов, редакция и примечания Галины Петковой 

© 2012-2021 VIA EVRASIA Все права защищены. site by: Св. Мирчева almanach "via evrasia", issn 1314-6645