Русские консерваторы и российские либералы 80-х - 90-х гг. ХІХ века: антиподы или идейные двойники? ("Московские Ведомости" и "Вестник Европы"). Дарина Григорова

Дарина Григорова

Русские консерваторы и российские либералы 80-х – 90-х гг. ХІХ века:

антиподы или идейные двойники?

(“Московские Ведомости” и “Вестник Европы”)

//Эволюция консерватизма: европейская традиция и русский опыт. Материалы международной конференции. Самара, 26–29 апреля 2002 года. Самара, 2002, 127–142.

 

Понятия “консерватизм” и “либерализм” обладают гибкостью средневековых границ. Подобно их территориальному непостоянству, вызванное частыми войнами, консерватизм и либерализм принимают разные очертания в зависимости от государства, эпохи, их представителей. Их значение зависит и от точки зрения (внешнеполитической, экономической и т. д.), что делает оценку данной политики, властителя или общественного направления многопластовой.         Более частая практика в историографии, это – выбрать только один угол, с которого исследовать определенного общественного деятеля или властителя. Например, М.Н. Карамзина традиционно считают консерватором с либеральным уклоном – до его разочарования Французской революцией, т. е. стремление – отметить 1789 годом его переход с идей либерализма к идеям консерватизма. При М.М. Сперанском этот рубеж – 1826 год, при Александре І – 1812, при Николае ІІ такого момента нет – он полностью определен как реакционер, при Александре ІІ – 1866 год, и т. д. Этот подход на первый взгляд академически систематизирует вещи, но он их упращает. Одна из наших целей, это – раскрыть двойственную природу либерализма и консерватизма в России и отказаться от категорической легкости, с которой определяют направления, личности, эпохи. Однако это не означает, что мы считаем эти понятия относительными – чередование либеральных и консервативных моментов нельзя отнести только к одному году.

            Уточнение терминов “русский” консерватизм и “российский” либерализм – является частью его понимания. Дореволюционные авторы[1], также как и советские[2], приняли определение “русский” либерализм – как что-то данное, без поисков обьяснения. У западных исследователей[3]  то же самое, причем это не потому, что английском или французском словорях нет слова “российский”. О “российском” либерализме начинают говорить после 1991 года, то есть – после распада Советского Союза, когда понятие “россиянин” естественным образом заменяет понятие “советский гражданин”, но это не воспринимается всеми современными исследователями этой проблемы[4].

Для нас особенно важно объяснить свой выбор – “российский” либерализм и “русский” консерватизм, потому что таким образом мы наталкиваемся на их двойственный характер. “Российский” означает имперский, то есть для всех россиян, это заложено в титулятуре – “Самодержец Всероссийский”. Одной из специфических черт либерализма в России являетсь то, что он имперский, как начало, поставленное (нелиберальным путем) Петром Первым, с одной стороны, и как реализация и будущее, каких видели в лице империи либералы. Отсюда следует и парадокс, что либерализм в России может служить и для закрепощения к государству! Примером этого является то, каким образом принцип майората (принятый Петром І) развивается в Англии и в России. В Англии майорат стимулирует к предпринимательству, то есть к независимости, в России же – к обвязыванию с государственной службой.

            В то время как в Англии либерализм постепенно (с ХVІІ века) развивается и из его умеренной и крайной формы разветляются новые направления (консерватизм Э. Берка и радикализм Дж. Уилкса и Т. Пейна), в России разновидности этой политической идеи сожительствуют одновременно в рамках одного века – ХІХ –ого. Это объясняет срастание “российского” либерализма с “русским” консерватизмом и даже с радикализмом (декабристы). Правда, либеральные проявления встречаются и в ХVІІІ веке, но они нужны, чтобы служить государству (даже Жалованные грамоты Екатерины ІІ), не обществу. Служить обществу – это означает дать ему возможность выразить себя, т. е. создать публичные органы, через которых обыкновенные люди могут общатся с государством – в худшем случае (это делали земства и городские думы, т. е. органы самоуправления), а в лучшем – через которых они могут контролировать государства, в чем сущность т. наз. общественного договора (contrat social). Служить обществу – это воспитать его так чтобы люди думали в общественном направлении (это пыталась сделать либеральная печать). К сожалению, общественное мнение в России фрагментарное, и в печати, и в земствах (их возможность для контакта ограничена), и в деревни – каждая община сама по себе.

            Либералы “Вестника Европы”* конца ХІХ века (К.К. Арсениьев, Л.З. Слонимский, М.М. Стасюлевич и др.) говорят о “русском” либерализме[5], но они имеют в виду, что он предназначен не только для русской народности, а для то, что они понимают под “русско-подданный”: “всякий русско-подданный, какого бы он ни был происхождения, на каком бы языке ни говорил и какую бы веру он не исповедовал, есть вместе с тем, именно в силу своей принадлежности к русскому подданству, русский гражданин, которому должны быть предоставлены и все права государства”[6]. “Русско-подданный” в этом смысле отвечает представлению о “россияне”, то есть под русским либерализмом “Вестник Европы” понимает “российский” либерализм, какова и наша оценка.

            Консерватизм в России 80-х – 90-х гг. ХІХ века нельзя определить, по нашему мнению, как “российский”, а как русский, так как он исповедует идею “Россия для русских”. М.Н. Катков говорит о русском царе, а не о “российском”, о “господствующей народности” и “господствующей церкви”[7]. К.П. Победоносцев также разделяет мнение о ведущей народности. По поводу редакции манифеста Александра ІІІ он уточняет в письме императору: “В конце у меня поставлено: попечение о благе народа, а не народов, как сказано было в прежней и в печатной редакции. И в 1856 году это слово: народов – казалось странным. Замечали, что австрийскй император может говорить о своих народах, а у нас народ один и власть единая”[8]. М.Н. Катков говорит о “национальности государства”, что по его мнению, является чувством “безусловного” и “абсолютного” единства с царем. Он не упоминает о гражданском чувстве, то есть об универсальном понятии, каким оно является для либералов, а о “русском гражданском чувстве”[9]. К.П. Победоносцев, когда подчеркивает качества какого-либо сановника, использует эпитеты типа: “здоровый инстинкт и русскую душу” – о графе Н.П. Игнатьеве, или “сердце его русское” – о графе С.Г. Строганове. В тоже самое время К.П. Победоносцев и М.Н. Катков обвиняют либералов в отсутсвии патриотизма. Для обер-прокурора Синода М.Т. Лорис-Меликов “не патриот русский”[10]. Для редактора “Московских Ведомостей” “быть либеральный значит у нас презирать свой народ, держать его в черном теле, показывать ему в прогрессе и цивилизации, отрицать будущность своей страны”[11].

            Для политического обозревателя “Вестника Европы” К.К. Арсеньева понятие “народ” также совпадает с понятием “Россия”, но “работа, предстоящая России, должна быть предпринята не только для народа, но и с участием народа”[12], в то время как девизом русских консерваторов был “tout pour le peuple, rien par le peuple”. Представление о народе связано с понятием “самобытность”, которое для консерваторов связано с призванием народа, с его провиденциальной миссией. Для либералов существуют два вида самобытности: “реальная самобытность” – та, которую они воспринимают, и которая сложна и видоизменяющеяся, и “мистическая самобытность”, которую воспринимают неославянофилы: “идол, допускающий только поклонение… нечто данное раз и навсегда и не подлежащее изменению”[13]. К.К. Арсеньев рассматривает слова “национальная самобытность” как квинтэссенцию славянофильской доктриной, которая была понятна лишь когда о ней говорили А.С. Хомяков и И.В. Киреевский. Новая категория “самобытников” лишает этого определения от смы,сла. Для либералов “залогом самобытности развития” – это живое “общение между единицей и целым, между народностью и личностью”[14]. Личность – это одно из ключевых понятий либерализма. У русских консерваторов индивидуализм находится на уровне государства и народа – для М.Н. Каткова “Россия есть до безконечности организованная индивидуальность”[15].

            Представление о свободе личности “российские” либералы не отделяют от вопроса гражданской свободы, также как и политической, которая может служить ее гарантией. Для “русских” консерваторов свобода может быть обеспечена только самодержавием. Свобода существует “только в ограде самодержца”, “верховная власть над всякую властью, вот начало свободы”. Личная свобода не может остаться “вне государственного надзора”[16]. Это свобода по-русски (и английские консерваторы говорят о свободе по-английски: “liberty according to English ideas”[17], но Э. Берк имеет в виду либеральные ценности. Для либералов свобода имеет универсальным смыслом, и они не ищут русского рецепта – по мнению Л.З. Слонимского “трудно предпологать, что могут быть изобретены какие либо специально русские суррогаты свободного публичного слова, …свободы личной и общественной”[18].

            По разному понимают представители двух направлений и понятие “равенство”. Для К.К. Арсеньев равенство – это тоже гарантия против давления одного класса над другим или одной части общества над остальными[19]. Оно включает уничтожение сословного принципа, имеющий значение все еще для крестьян. Либеральное равенство для русских консерваторов – это “общественная нивелировка”, которая не отличается от политического переворота, а равенство между сословием может существовать только перед царем[20]. Общественному договору либералов русские консерваторы противопоставляют “долг присяги”. Нет договора, есть вера![21]. Присяга – вот что связывает общество. Отсюда и иллюзия о верховной власти, неограниченной и непосредственно управляющей, без необходимости в посредниках, фикция о связи царь – народ. Даже теоретически они ее видят однонаправленно, то есть лишь со стороны царя к народу, в то время как либералы требуют, чтобы она была двухнаправленной – и со стороны народа к царю.

Либералы рисуют самодержавие как власть, ограниченная административным произволом, то есть, как писал редактор “Вестника Европы” М.М. Стасюлевич, “самодержавие… всю свою жизнь управляло собственно на основании конституции, т. е. было ограничено”. Правильная конституция  - это правильное ограничение, только оно может усилить власть и сделать ее реальной, то есть – выполняющей свои функции. Власть не может управлять непосредственном образом – “только ограниченная законом, Верховная власть могла бы быть вполне неограниченною”. Лучшее доказательство ограниченности самодержца, по мнению М.М. Стасюлевича, то, что “при всем своим внешнем могуществе, не может рискнуть ограничить себя законом, так как это поставило бы его в неограниченном положении по отношению к придворно-бюрократическо-военным партиям”[22]. Либералы стоят за сильную власть, так же как и консерваторы, но для первых она может быть такова только если будет реформирована до конца[23]. Истинное самодержавие для либералов есть там, где самодержавен народ – “это и есть истинная конституция”[24]. Для русских консерваторов конституция – это присяга, равнозначная “политическим объязанностям”[25].

            Бюрократия является объектом критики со стороны обеих направлений. Консерватор В.П. Мещерский объясняет ее заразой либерализма[26]. Либералы не столь односторонны. Образнее всех М.М. Стасюлевич представляет зависимостью от власти чиновников: “Ведь объяснил же мимически один не особенно властный человек, значение закона в России тому, кто имел глупость, оспаривая его суждение, сослаться на закон, т. е. на Верховную власть; этот властный человек положил том свода законов под свое широкое сидение и, усевшись на томе, спросил собеседника: ну, где теперь твой закон?![27]

Либералы также как и консерваторы находятся под “широком сиденьем” бюрократии. Одна из основных причин злоупотреблений чиновничества, по мнению Л.З. Слонимского, это – несоответствие представления о власти с физической природой ее носителей и, что видно из законодательства, которое взваливает на сановников объязанности целой коллегии[28]. Другая причина, подчеркиваемая Л.З. Слонимского, о неэффективности государственных учреждений, это “канцелярская тайна – они недоступны для публичной критики и контроля со стороны печати. Гласность воспринялось бы  как контроль над законом, то есть над верховной властью. Если во Франции Людовик ХІV мог заявить: “L’Etat c’est moi”, в России чиновники спокойно могли бы сказать: “Самодержец – это мы”. Отсуствием гласности лишь усиливает роль слухов в русском обществе, что как отмечает и К.П. Победоносцев, подчиняет и представителей власти[29]. Хотя и он сам очень часто, когда хочет внушить что-либо императору, выражается следующим образом: “слышу что…”.

            В отношении к роли церкви мнения либералов и консерваторов расходятся. Для К.К. Арсеньева духовенство должно быть освобождено от своих полицейских функций и одной лишь проповедью действовать против раскольников. Либерал настаивает на церковном самоуправлении – он не принимает указа Святого Синода, предписывающего назначение архиереев, а не их выбирание. К.К. Арсеньев не принимает духовной цензуры, распростертой и над светскими произведениями, он не принимает и то, что в народной школе преобладают духовники. Все это говорит о наличии в России клерикализма, определенного автора Внутреннего обозрения “Вестника Европы” как “вторжение церковного элемента (представляемого не одним только духовенством) в государственную жизнь… с целью подчинить ее действию неподвижных, не подлежащих критике начал, заимствуемых из специальной сферы и только в ней имеющих право на существование”[30]. Консерваторы стоят на противоположной позиции – по мнению К.П. Победоносцева церковь должна влиять на общественную жизнь[31].

            Специфическая, русская черта российского либерализма “Вестника Европы” – это положительное отношение  к общине. Русская община присутствует в его экономической программе с 1882 –ого года. На общине смотрится как на “сильная сторона русской самобытности”[32], как “главная гарантия против обезземления массы”[33]. Либералы считаются с “коллективной работой народного ума и народного сердца”[34] и в этом отношении они очень схожи с консерваторами и с т. наз. либералными народниками (В.П. Воронцов, И.И. Каблиц, С.Н. Кривенко). Разница в том, что либералы стоят за постепенное ее (общины) преодоление, а не за ее искуственное сохранение. Экономическая программа “Вестника Европы” – это и программа Н.Х. Бунге, которой он следует в качестве министра финансов в 1882 году. Можно сказать, что в первые годы своего царствования Александр ІІІ воспринимает либеральные идеи в экономике, заложенные в предшествующей эпохе*.

            Чтобы выяснить представление о “российском” либерализме и о “русском” консерватизме 80-х – 90-х гг. ХІХ в. не достаточно сравнивать как понимяют обе направления понятия “народ”, “самобытность”, “свобода”, “власть”, “равенство”, “церковь”. Важным куском мозаики российского либерализма и русского консерватизма указанного периода является точка зрения самих либералов и консерваторов на  понятия “либерализм” и “консерватизм”.

            В своей автобиографии К.К. Арсеньев пишет о своем либерализме: “сознавая… недовлетворенность современного социального строя, я не был социалистом; понимая неизбежность, при известных условиях, насильственного переворота, я не был революционером хотя бы только в теории. Мой либерализм имел отчасти того что тогда называли постепеновщиной; несмотря на признаки реакции, к 1866 г. уже весьма ясные, я верил в торжество реформ, до тех пор совершившихся[35]. Понятие “либерализм” по мнению К.К. Арсеньева, тоже не подходит к России – не случайно всегда, когда он упоминает его в русском контексте, он ставит его в кавычках.

Л.З. Слонимский выбирает другое определение либерализма в России: слова “свободник” и “свободничество”, которыми он предлогает заменить: “непопулярные и различно принимаемые у нас термины: “либерализм” и “либералы”[36], и которые он считает, что имеют право на существование также, как и понятия “народники” и “народничество”. По мнению Л.З. Слонимского, либерализм – это: “направление освободительное”, чья историческая задача в Европе “заключалась в том, чтобы уничтожить нагроможденные веками надсторйки, не дававшие жить народу, и подготовить новый порядок, основанный на свободном существовании и развитии общественных сил, могущих сознательно удовлетворить интересы большинства населения”[37].

            Либерализм “Вестника Европы” нельзя определить как буржуазный или элитарный, то есть он не защищает только свободу высших слоев общества. Скорее всего он демократический, потому что защищает права всех социальных груп и прежде всего – народа. В этом смысле проводится разница между либерализмом как идея и либерализмом в качестве ее осуществителей: “достигнув своей главной цели, либералы на материке Европы пожелали господствовать в свою очередь…они действовали уже как консерваторами… Государственные учреждения были устроенны таким образом, что преобладающая роль принадлежала обеспеченной буржуазии и чтобы неимущая народная масса не имела права голоса в общественных делах… Новые поборники народных прав, оставаясь в существе чистыми либералами, обозначились уже другими названиями – радикалов и прогресистов”. “Поборники народных прав” – это определение соответсвеут и “российским” либералам, которые видят преимущества России в том, что в ней нет элементов “для создания могещественной интеллигентной буржуазии, способной поставить себя на место целого народа. Для нас нет ни повода, ни надобности – смешивать либеральное движение с теми неудачными формами, в которые оно облекается в иных странах Европы”[38]. Отсюда следует и будущее либерализма в России, которое, по мнению Л.З. Слонивского, является неизбежным.

К.К. Арсеньев так же подчеркивает разницу с Европой – в ответ на обвинения неославянофильской печати И.С. Аксакова – газеты “Русь”, что журнал “Вестник Европы” и его сотрудники – являются “своего рода Бурбоны сороковых годов или, правильнее – легитимисты буржуазного общеевропейского “либерализма”… у которых шея закостенела в подобострастном наклоне к западу”. Для К.К. Арсеньева упрек в преклонении перед Западом, также как и само название “западник”, не имеют никакого смысла в периоде 80-х – 90-х гг. ХІХ в.: “Нам указывают вместе с главным нашим богом – Западом, и нашего специального божка: “буржуазный общеевропейский либерализм”… он процветал на западном Олимпе лет 50, 40 тому назад… Нет уже более общеевропейского либерализма, в том смысле, в каком можно было говорить о нем в эпоху общего увлечения французским конституционализмом или английским парламентаризмом… У нас теория, исключительно легитимизма” [39].

“Вестник Европы” защищает тезис, что раз в России нет буржуазии в западноевропейском смысле, то нет и буржуазного либерализма, интересы которого не совпадали бы с интересами народа. Парадокс в данном случае то, что либералы, принадлежащие к буржуазии*, какими являются сотрудники “Вестника Европы”, защищают интересы народа. “Российский” либерализм 80-х – 90-х гг. ХІХ в. является демократическим как идеология и буржуазным – по социальной принадлежности его представителей!

Народники также смешивают либерализм с промышленной буржуазией. Определение “буружуазный либерализм” принято как советскими исследователями[40], также и постсоветскими[41]. На наш взгляд, интересы буржуазии в России – высокие льготные пошлины, отмена общинного землевладения, непринятие фабричной инспекции, переселений, крестьянского банка и т. д. – являются противоположными либеральной программе “Вестника Европы”, которая защищает кретсьянство, то есть – народ.

“Вестник Европы” разграничивает либерализм в России не только от буржуазии, но и от земств. По мнению К.К. Арсеньева, “земство и либеральная партия далеко не синонимы”[42]. Губернские земские собрания не рассматриваются в качестве лучшего выразителя народа, то есть они далеки от какого-либо подобия представительства, но “за отсутсвием других органов, более авторитетных, земские собрания имеют право на некоторое внимание”[43].

Въздържаме се от употребата на термина “земски либерализъм”, тъй като идейният спектър на земствата е пъстър и включва както либерали-земци, така и консерватори-земци във всички оттенъци на тези понятия. “Российский” либерализм “Вестника Европы” 80-х – 90-х гг. ХІХ в. може да бъде наречен “земски” само от гледна точка на това, че защитава интересите на “земството” (което е синоним на руския народ, на всичко онова, което е извън правителството), но не и на “земските учреждения”. Основната задача, която си поставят либералите е превръщането на “земските учреждения” в истински представители на “земството”. За да я реализират, те си поставят две цели: първата е “увенчание здания”, или създаването на централен земски орган като представителна институция на цялото “земство”, или народа; втората е създаването на “мелкая земская единица”[44], която като посредник между селяните и уездното земство, ще бъде последната брънка, необходима за свързването на “земското учреждение” със “земството”.

“Увенчание здания” и “мелкая земская единица” са двете “нехватающие звена” в эволюции земских учреждений. Липсата на първото обрича земствата на политическо безсилие до 1905 г., липсата на второто им пречи да си създадат опора в народа – сред селяните, които не се научават на гражданско поведение.

ВЖ КОНСЕРВАТОРИТЕ ЗА ЗЕМСТВАТА!

Отношение либералов к консерваторам неоднозначное, они наывают их “националы”, “ретрограды”, “самобытники”, “черная партия”. Либералы не согласны с обычном делением, потому что оно “не отличает консерватора в тесном смысле слова от реакционера, не указывает на те существенно различные между собою взгляды, которые соединяются под общим именем либерализма”. Для “Вестника Европы” реакционеры – “люди, желающие поворотить назад, возстановить, в той или в другой форме, господство помещичьего элемента над крестьянским, усилить цензуру, ограничить круг власти и независимость суда”, а консерваторы – “люди, желающие поставить точку к реформам, не извращая их смысл и не стесняя их действия”[45]. А.Д. Градовский также отличает консерваторов от реакционеров в своем труде “Что такиое консерватизм?”: “консерватор исходит из убеждения в годности основных начал данного общественного устройства. Он желает, чтобы установления его родины всегда соответствовали их историческим началам; но он также знает, что сохранение этих начал зависит от правильного видоизменения их форм”[46].

Слово “реакция” для М.Н. Каткова имеет положительный смысл, оно показывает, по его мнению, что Россия жива, а не мертва, как думают “гнилые либералы”, реакция является “спасительной для государства”[47]. В.П. Мещерский считает, что у либералов “дух антимонархический”, что их не интересует крестьянское население и что “либераловщина” вызывает “спазматическое противодействие всякому замыслу правительства”[48]. Для К.П. Победоносцева либеральная партия – это “партия врагов России и порядка”, “партия безумных мечтателей”[49].

Наоборот, консервативная партия, по мнению М.Н. Каткова – это “русская патриотическая партия”, он не принимает определение “консерватор”, так как считает, что оно близко к либералам, которые “хлопочут о правовом порядке”[50]. И в известной степени он имеет право, потому что часть того, что он определяет как “разумный консерватизм”, близко к деятельности “российским” либералов 80-х – 90-х гг. ХІХ в.: “частные изменения и исправления в законодательстве, чем общий статут, обнимающим собой целые сферы общественной или государственной деятельности”[51].

Разумеется, “исправления” в законодательстве при либералах теоретические – они могут лишь внушать их с помощью своего печатного оргата – “Вестник Европы”. К.К. Арсеньев делает одну весьма грустную констатацию: “в наше время часто приходится охранять приобретенное или оплакивать его утрату”[52].

Исходя из сравнительного анализа двух направлений общественной мысли России в 80-х – 90-х гг. ХІХ в., и их понимание понятия “народ”, “самобытность”, “свобода”, “власть”, “равенство”, “церковь”, “либерализм” и “консерватизм”, мы определим наша типологическая характеристика “российского” либерализма и “русского” консерватизма.

  1. С точки зрения русской истории и “российский” либерализм, и “русский” консерватизм являются классическим, то есть в сфере идей, частью русской общественности, далеко от своей организованной партийной формы с начала ХХ века.
  2. С точки зрения европейской истории “российский” либерализм является неолиберализмом, то есть социальным либерализмом, который отбрасывает принцип “laissez faire, laissez passer”. Некоторые исследователи либерализма в России определяют появление неолиберализма лишь с начала 90-х гг. с земскими съездами (“новый либерализм”)[53], или с начала ХХ века[54]. По нашему мнению, в теоретическом отношении идеи “российского” неолиберализма оформлены еще с начала 80-х гг. ХІХ в., что видно в экономической программе “Вестника Европы” с 1882-ого года. Парадокс в том, что “русские” консерваторы указанного периода защищают принципа экономического либерализма “laissez faire, laissez passer”[55], то есть они не могут быть определены как социальными.
    1. С точки зрения интересов, которые защищает (община, крестя.ьянский банк, переселения), “российский” либерализм – крестьянский, то есть его идеология демократическая (либералы предпочитают называть себя “поборниками народных прав”). Это не означает, что либерализм народнический, каковым его определяют некоторые дореволюционные авторы[56]. На пръв поглед икономическите възгледи на либералите от 80-х – 90-х гг. ХІХ в. и тези на т. нар. либерални народници съвпадат по два особено важни момента: общината (приемането й) и протекционизмът (отхвърлянето му), но има и съществени разлики. Народниците отричат частната собственост[57], отричат капитализма и неговото бъдеще в Русия[58], отричат индивидуализма[59].
    2. С точки зрения своей социальной принадлежности, однако “российские” либералы являются частью образованного слоя буржуазии, от которой они, также как и консерваторы, разграничиваются, что придает либерализму одинокую элиталность.
    3. С точки зрения национального вопроса “российский” либерализм – имперский. Он защищает идею имперской нации, но не в этническом смысле (в смысле русской имперской нации), а в гражданском и политическом смысле (“российской имперской нации”. В понятии “русско-подданный” либералы вкладывают смысл, заполняющий сегодня понятие “россиянин”. Парадокс в том, что “российский” либерализм”, в своем желании превратить общество в гражданском, то есть без сословных и этнических границ, защищает прежде всего русский народ, “за чей счет”[60] живет империя. Консерватизм 80-х – 90-х гг. ХІХ в. “русский”, так как он исповедует националистическую идею “Россия для русских”.
    4. С точки зрения абстрактного представления о либерализме как “образ мышления”[61], “российский” либерализм универсальный. Применение идеи, однако, предпологает индивидуальный подход, который может быть или консервативным, проводимым государством, или радикальным, проводимым обществом, как это происходит во Франции в 1789 г. В этом смысле либерализм в России консервативен.
    5.  С точки зрения различных видов либерализма в России мы разделяем его на два типа: правительственный и общественный. У первого два лица: официальное[62] и неофициальное, так называемый нами “либерализм в тени” (он характерен для первой половины ХІХ века – это Негласный комитет Александра І, и Секретные комиссии Николая І). Второй представлен печатью и земствами.

Представители оба направления – консервативное и либеральное, двойственные. Они подвластны т. наз. “либерально-консервотивным синтезом”[63]. Если метаморфоза от либерала к консерватоору часто наблюдается в истории русской общественной мысли ХІХ века, то обратное превоплощение трудно встречается. Точная характеристика “либерально-консервативного синтеза” дает А. Герцен: “Не знаеш, где кончается либерал и где начинается исправник”.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 



[1] Иорданский Н.И. Земский либерализм. М., 1905; Веселовский…, Васильчиков…, Джаншиев…

[2] Пирумова Н.М. Земское либеральное движение. М., 1977; Шлемин…, Шелохаев…

[3] Raeff M. Political Ideas and Institutions in Imperial Russia. Westview Press, 1994; Fisher G. Russian Liberalism. Harvard, 1958; Waldron P. The End of Imperial Russia, 1855-1917. New York, 1997.

[4] Алафаев А.А. Русский либерализм на рубеже 70-х – 80-х гг. ХІХ в. М., 1991; Секиринский С.С…

* Мы выбрали именно журнал “Вестник Европы”, так как на протяжении своего существования – более пол века, он отстаивает либеральную концепцию. Большой тираж, финансовая независимость и академическая грамотность обезпечивают его популярность. Кроме редактора – М.М. Стасюлевич, либеральные взгляды проповедовали и его сотрудники: К.К. Арсеньев, Л.З. Слонимский, В.С. Соловьев, А.Н. Пыпин, К.Д. Кавелин, Градовский, С. Корф, А. Кони, С. Трубецкой и др. Почему именно журнал, а не земства? Не только потому что либерально-консервативный спектр земства очень широкий, а потому что общественная мысль (а либерализм в России 80-х – 90-х гг. ХІХ в. это мысль, а не практика) выражается через печатью.

[5] Арсеньев К.К. За четверть века (1871-1894). Пг., 1915; Слонимский Л.З. Основные вопросы политики. Спб., 1889; Стасюлевич М.М. Черный передел реформ императора Александра ІІ: письма из Москвы за границу, не по почте. Берлин, 1882

[6] Арсеньев К.К. Общественная хроника. Вестник Европы, 1893, № 7, с. 436

[7] Катков М.Н. О самодержавии и конституции. М., 1905, с.19

[8] Победоносцев К.П. Письма Победоносцева к Александру ІІІ. М., 1926, Т. ІІ, с. 4

[9] Катков М.Н. О самодержавии…, с. 38, 30

[10] Победоносцев К.П. Цит. съч., Т. І, с. 317, 318, 316

[11] Катков М.Н. О печати. М., 1905, с. 38

[12] Арсеньев К.К. За четверть века…, с. 97

[13] Общественная хроника. Вестник Европы, 1884, № 11, с. 464

[14] Хроника-некролог. Вестник Европы, 1889, № 12, с. 893

[15] Катков М.Н. О самодержавии…, с. 36

[16] Там же, с. 41, 43

[17] Бентом Ф. Консерватизмът. София, 1992, с. 98

[18] Слонимский Л.З. Основные вопросы…, с. 260

[19] Арсеньев К.К. Общественная хроника. Вестник Европы, 1893, № 7, с. 435

[20] Катков М.Н. О дворянстве. М., 1905, с. 18; Он же, О самодержавии…, с. 32

[21] Катков М. Н. О самодержавии…, с. 26, 14

[22] Стасюлевич М.М. Черный передел реформ…, с. 71, 73, 75

[23] Арсеньев К.К. Общественная хроника. Вестник Европы, 1900, № 6, с. 847

[24] Стасюлевич М.М., цит. соч, с. 82

[25] Катков М.Н. О самодержавии…, с. 50

[26] Мещерский В.П. Мои воспоминания. Спб., 1898, ч. 2, с. 423

[27] Стасюлевич М.М., цит. соч., с. 10

[28] Слонимский Л.З.Современные недоумения. Вестник Европы, 1900, № 5, с. 245

[29] Победоносцев К.П., цит. соч., Т. І, с. 357

[30] Арсеньев К.К. За четверть века…, с. 75

[31] Победоносцев К.П. Сочинения. Спб., 1999, с. 276

[32] Арсеньев К.К. Общественная хроника. Вестник Европы, 1884, № 11, с. 464

[33] Арсеньев К.К. За четверть века…, с. 92

[34] Арсеньев К.К. Лесная правда и высшая справедливость – Глеб Успенский: “Власть земли”. Вестник Европы, 1883, № 10, с. 681

*Вот факты, говорящие об этом: понижение выкупных платежей (1882 г.), отмена подушной подати (1882 г.), налог на наследства (1882 г.), учреждение крестьянского поземельного банка и фабричной инспекции (1882 г.), налог на процентные бумаги (1885), повышение промыслового обложения (1884 г.) и др.

 

[35] К.К. Арсеньев, Автобиография. РГАЛИ, ф. 40, оп. 1, ед. хр. 14, л. 11

[36] Л.З. Слонимский, Основные вопросы политики…, с. 252

[37] Л.З. Слонимский, Либералы и либерализм в Западной Европе. Несколько слов по поводу наших недоразумений. Вестник Европы, 1883, № 1, с. 421

[38] Л.З. Слонимский, Либералы и либерализм…, с. 426, 428

[39] К.К.  Арсеньев, Общественная хроника. Вестник Европы, 1884, № 11, с. 459, 460, 461, 463

 

* Если примем, что под буржуазией рассматриваем всех, кто существуют независимо от государства и не занимаются крестьянским  трудом.

[40] Пирумова Н.М., цит. соч.; Шлемин П.И., цит. соч.; Зайончковский П.А…. и др.

[41] Алафаев А.А., цит. соч.; Секиринский С.С., цит. соч.; Шелохаев В.В. …/вж сборника за руския либерализъм/

[42] Арсеньев К.К., Хроника. Новый обличитель…, с. 355

[43] Арсеньев К.К. ,Внутреннее обозрение. Вестник Европы, 1883, № 1, с. 371

[44] вж сборника Мелкая земская единица

[45] Арсеньев К.К., Внутреннее обозрение. Вестник Европы, 1880, № 8, с. 762

[46] Арсеньев К.К., Хроника-некролог – Александър Дмитриевич Градовский. Вестник Европы, 1889, № 12, с. 895

[47] Катков М.Н., О самодержавии…, с. 33-34

[48] Мещерский В.П., Мои воспоминания…, ч. 2, с. 424; ч. 3, с. 366

[49] Победоносцев К.П., Письма Победоносцева к Александру ІІІ. Т. ІІ, с. 142; Т. І, с. 382

[50] Катков М.Н., О самодержавии…, с. 38, 50

[51] Катков М.Н., О дворянстве. М., 1905, с. 6

[52] Арсеньев К.К., Хроника-некролог…, с., 895

[53] Сиземская И., Л. Новикова, Новый либерализм в России. Общественные науки и современность, 1993, № 5, с. 132

[54] Шелохаев В.В., Социальная программа русского либерализма. Кентавр, 1994, № 6, с. 32

[55] ВЖ “Московские Ведомости” и др.

[56] ВЖ меншевиките

[57] За С.Н. Кривенко земята “трябва да минава не в частно владение, а в държавна, земска или общинска собственост”, В.П. Воронцов разработва план за “постепенна национализация на земята”

[58] И.И. Каблиц и В.П. Воронцов го отричат изцяла, докато Н.К. Михайловски не е така краен и допуска развитието на капитализма в Русия.

[59] В.П. Воронцов изцяло го отхвърля, като смята, че той може да съществува само в Европа; И.И. Каблиц разглежда народа като “колективна единица”, чиято “колективна мисъл” е над тази на отделните личности. Индивидуализмът на И.И. Каблиц е на равнище социална група – според него те са три: интелигенция, граждани и народ.

[60] Цимбаев Н.И., Россия и русские (Национальный вопрос в Российской империи). ВМУ, 1993, № 5, с. 31

[61] Гаджиев К.С. Введение в политическую науку. М., 1999, с. 371

[62] Цимбаев Н.И., Российский феномен “либеральной бюрократии”. Вопросы философии, 1995, № 5

[63] Филиппова Т.А., Либерально-консервотивный синтез. Попытка хронополитического анализа. Русскии либерализм: исторические судьбы и перспективы. М., 1999, с. 201-209

© 2012-2021 VIA EVRASIA Все права защищены. site by: Св. Мирчева almanach "via evrasia", issn 1314-6645