Евразийството в Русия. С., 2008. Резюме. Дарина Григорова

ЕВРАЗИЙСТВОТО В РУСИЯ [ЕВРАЗИЙСТВО В РОССИИ]. СОФИЯ, 2008. РЕЗЮМЕ

ДАРИНА ГРИГОРОВА

 

 

НАЦИЯ-ФЕНИКС

 

 

Во дворе Новоиерусалимского монастыря в России лежит со связанным языком колокол уникального купола, разрушенного фашистами. Колокол, если в него не бьют, теряет свой голос, превращаясь в онемевшую кучу железа. Национальное сознание – тот же колокол. Философы, писатели, просветители – это люди, которые не позволяют ему замолкнуть. Смысл русской философии – быть голосом нации.

 

Русское национальное сознание, следуя судьбе империи, находится в состоянии постоянного кризиса, или самооткрытия. Незакончившийся русский национально-образовательный процесс можно проиллюстрировать, перифразируя слова Василия Ключевского: „Россия – страна, которая колонизируется”, словами „Русские – нация, которая непрерывно самооткрывается”, или – нация-феникс!

 

Евразийская историософия – это одна из форм русской идентичности, созданной в момент национальной катастрофы: после крушения царской России (1917 г.), и воскрешенной после распада России советской (1991 г.).

 

Принудительная изоляция эмигрантского бытия евразийцев порождает „варварскую” идентичность русского человека: изгнанного, непонятого, потерявшего не только физически, но и исторически свою родину – дореволюционную Россию. „Варвар-эмигрант” не только не понят, он сознательно не согласен переплавиться в новой среде, сохраняя с холографической точности образ потерянной родины – старой, дореволюционной России.

 

Постсоветское неоевразийство сохраняет свою „варварскую” идентичность, сталкиваясь впервые в русской истории с проблемой несовпадения этнических границ с государственными после 1991 года, когда более 20 млн. русских людей в мгновение ока превратились в „русских-иностранцев” из „ближнего зарубежья”, или в „варваров”.

 

Евразийская идея – продолжение русской идеи Федора Достоевского, унаследовавшей от ХІХ века архетипы православной (соборной), мессианской и „чаадаевской” идентичности, воссоздающие вечный русский поединок между традиционным (религиозным поведением) и модерным (европейской культурой).

 

Если православная и мессианская идентичности представляют собой традиционный пласт в русском национальном сознании, то европейская культура порождает модерный, тревожный дух ищущего русского человека-интеллигента, оставшегося в непримиримой оппозиции и к власти, и к церкви… и к самому себе, или к „чаадаевской идентичности”.

 

На первый взгляд парадоксально, что яростное самоотрицание в „Философических письмах” Пeтра Чаадаева, направленное против священной коровы казенного патриотизма Николая І, разрушающее дотла все русское в сравнении с европейским, все восточное – с западным, стало одним из архетипов евразийства.

 

Если прочитать буквально философию П.Я. Чаадаева, то она крайне западническая и неевразийская, так как он проводит разницу между Россией и Востоком. Ответ, однако, дает сам П.Я. Чаадаев в „Апологии сумасшедшего”: „Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, со склоненной головой, с запертыми устами”

. Этими словами оклеветанный как сумасшедший философ обобщает поведение русской интеллигенции, создавшей модерный, европейский архетип русской идентичности, частью которой являются и евразийцы.

 

„Чаадаевская” идентичность – не нигилизм. Нигилизм – это отрицание, направленное наружу, чаадаевская идентичность – это самоотрицание, направленное вовнутрь. У русского нигилизма свои специфические корни и он исповедует пессимизм отрицания ради самого отрицания, его энергия разрушительна, а революцию он воспринимает как панацею.

 

Евразийство является частью новой, веховской, или „почвеннической”, интеллигенции, исповедующей московские/антиевропейские ценности, и противопоставлена народнической интеллигенции, воспринявшей революцию как высшую петербургскую европеизаторскую ценность. Оба типа интеллигенции, однако, – и „почвенническая”, и „народническая”, следуют русскому пути самоотрицания, или „чаадаевской” идентичности.

 

Русские архетипы евразийства – это:

  • русский романтизм раннего славянофильства;
  • русский мессианизм Петра Чаадаева и Владимира Соловьева;
  • русский национализм культурного и религиозного самопознания Федора Достоевского и Константина Леонтьева и культурно-исторического самоопределения Николая Данилевского;
  • русский идеализм начала ХХ века с его эсхатологическими предчувствиями.

 

Евразийская философия – это часть русского консерватизма с тремя ее основными элементами: метаисторичность (культ прошлого и исторический провиденциализм), религиозный национализм (православие как национальная идентификация) и сакрализация государства (для Николая Трубецкого и Петра Савицкого этатизм – религиозно-политический, для Льва Карсавина – культурно-национальный, для Николая Алексеева – социально-политический, для Петра Савицкого – прежде всего экономический).

 

Европейский архетип евразийства – это немецкий объективный идеализм Шеллинга, который евразийцы превращают в „исторический” идеализм.

 

Евразийская философия – это вариант европейского идеализма с ожиданием „новой философской эпохи”, с отрицанием рационализма, позитивизма и теории прогресса, или теории земного рая.

 

Евразийство создает и свою, оригинальную историософию, сочетая мифологему „Москва–Третий Рим” с „Россией–Евразией”, или с второй Золотой ордой, отрывая русскую историю от ее европоцентричной периодизации.

 

Евразийцы создают миф о туранском элементе в русском национальном характере. В этом отношении они преемники Константина Леонтьева. Туранский миф Николая Трубецкого – это не только спор об этногенезисе русских людей, это прелюдия к основной цели евразийцев – сохранить русскую империю, расширяя ее в евразийскую, объявив ее наследником Чингисхана, для того чтобы легитимировать геополитической статус России-Евразии на востоке.

 

Вместе с новой мифологией евразийцы создают и новую периодизацию русской истории. Евразийская периодизация Георгия Вернадского подчинена внутренней логике „месторазвития”, которая предопределяет и основную цель – создание „единого всеевразийского государства”. Не случайно неоевразийцы после 1991 года используют евразийскую идеологию, чтобы вернуть постсоветское пространство Российской Федерации если не институционально, то экономически, культурно и геополитически.

 

Евразийство – это отказ от признания русскоx идеи как идеи славянской. Славянская идея после ее пика во время Русско-турецкой войны (1877–1878 гг.) перестает быть частью русской идеи. Евразийцы создают альтернативу европоцентричной славянской идеи, следуя ориентиру внешнеполитических приоритетов России конца ХІХ – начала ХХ веков на Средний и Дальний Восток, чем фиксируют будущие векторы русской глобализации.

 

Евразийство остается провинциальным, или почвенническим со своим антиевропеизмом (результат незаконченного национально-образовательного процесса), с изоляционизмом (результат реального состояния эмиграции, которая находится в принудительной изоляции) и со своей отрицательной идентичностью (результат психологии побежденного – у Николая Данилевского это после Крымской войны, у ранних евразийцев – после Первой мировой войны и революции, у неоевразийцев – после распада СССР).

 

Евразийский парадокс состоит в том, что несмотря на свою отрицательную идентичность, сохранившую противопоставление „Россия–Европа”, осовремененное неоевразийством как оппозиция „Россия–США”, евразийство принадлежит русской культуре и продолжает русскую миссию европеизатора Азии.

 

Евразийство является матрицей будущей геополитической идентичности России, предчувствием глобализации по-русски. Неоевразийство в своих трех проектах (геополитический Александра Дугина, экономический Нурсултана Назарбаева, славяноевразийский Александра Панарина) заменяет антиевропеизм антиатлантизмом, подчиненном дихотомии „Суша–Вода”.

 

Геополитическая цель неоевразийства, или евразийская реконкиста, это неоимперский проект создания Евразийского Союза на месте Советского Союза. Подобная реставрация, однако, вряд ли гарантировала бы русскую национальную идентичность.

 

Патриотизм не может быть имперским/казионным – будь то „советским” (Великая отечественная война доказала это), „российским” или „евразийским”. Патриотизм – „русский”. Когда Россия защищает себя и защищает Европу – от Наполеона или Гитлера, тогда патриотизм русский, а общество и власть едины, однако, когда Россия расширяется в Средней Азии, Афганистане и т.д., тогда патриотизм казенный – имперский, или советский, или „российский”. Политкорректные и безличные термины – такие как „россиянин”, не могут быть объединяющим фактором для нации. Русская культура – это европейская культура, она самый сильный интегрирующий элемент, превращающий граждан России не в „россиян”, „славян” или „евразийцев”, а в русских.

 

Имперская сущность России ставит русскую национальную идентичность на вечном распутье между Европой и Азией, между модерным и традиционным. Ответственность за то, что происходит в России, лежит на власти, гипертрофия которой неизбежна ввиду имперских масштабов государства. Судьба русской нации, нации-феникса, это непрерывно открывать себя заново, находя выход из очередного исторического катаклизма (1917, 1941–1945, 1991 гг.).

 

Лучшую метафору русского распутья создал Виктор Васнецов в своей картине „Витязь на распутье”, в которой русский богатырь выбирает верный путь вопреки надписи на камне-вещуне:

 

Налево пойдешь – коня потеряешь,

направо пойдешь – голову потеряешь,

прямо пойдешь… 

© 2012-2021 VIA EVRASIA Все права защищены. site by: Св. Мирчева almanach "via evrasia", issn 1314-6645